"…не волк я по крови своей", - утверждал Осип Мандельштам в знаменитом стихотворении о славе и доблести. Он будто укорял своего собрата, корякского поэта Н.А. Никишина, оказавшегося-таки самым настоящим оборотнем. Извержение ощерившейся "плотно очерченной" животины из призрачного поверженного тела европеизированного поэта-коряка было запечатлено девятнадцать лет тому назад Юрием Александровым с прямодушием сновидца. Будто сам художник, вооруженный блокнотом, поприсутствовал при экстатическом "переходе" поэтической сущности в волчару. Будто он побывал где-то в зоне грез и кошмаров и, помимо сюжета перевоплощения бессмертной психеи в зверя, ощутил на себе еще и напор Великого Мифа. Всепроникающего, кошмарного, нецветного и заскорузлого, как плохая печать советских времен тиражом в миллион.

Художник контрабандой пронес туда, в зону происшествия, помимо быстрого карандаша, еще и камеру-обскуру, чтобы никто не заподозрил его в неточности. Александров обрисовал деревенеющие эфемерности корякского тела перед окончательным растворением в глубинах Мифа столь точно, что его никто не посмеет упрекнуть в непрофессионализме и политической некорректности. Ведь он использует только разрешенные, уже многажды опробованные схемы, доведенные до анонимного автоматизма.

Над рисующим Александровым будто навис метафизический цензор, измышленный самим художником и являющийся неотъемлемой частью его пластического проекта. Этот цензор настаивает на скрупулезности и анонимной убедительности, доведенной до леденящей силы протокола. Он студит мышцы, сдерживает моторику, снежит зрение, ставит в строй, ровняет по ранжиру. Ведь то, что делает художник, будет вот-вот допущено до множительных государственных устройств и в конце месяца выйдет в свет безмерным тиражом. Предстанет инструкцией, календарем, гостом, букварем и вообще станет основой новой мифологии. Не зря выставка построена как фрагмент некоего музея. Значит, разрешение на все это уже было выдано инстанцией.