Владимир Шинкарев показывает в выставочном зале редакции "НоМИ" свой новый цикл живописи - "Зима". Этакая отчетная экспозиция за истекший период: был в деревне, наработал на пленэре, отчитался. Не тут-то было, сегодня отношения художника с пленэрной практикой невнятны и лишены той честной радости прошлого века, когда этюды оказывались здоровым образом жизни. Николай Ромадин, например, уезжал в свои любимые лесные чащи с этюдником, рюкзачком и бутылочкой, где полноценно проводил световой день. Хороший вариант вместо романтических туристских походов - симуляции свободы передвижений для советского гражданина. Сейчас пленэр - часть учебного плана, дань традициям академизма, форма цеховой ностальгии, а лирическая присадка из художнического поступка улетучилась.

 

Выйти в чисто поле и там осмотреться - дело чуть ли не гражданского пафоса и социального угла зрения. С пушкинских времен наваливается: "Ни огня, ни черной хаты, // глушь и снег... Навстречу мне // только версты полосаты // попадаются одне..." Самовластная воля бессмысленно измеряет и делит нескончаемое пространство обрусевшего пейзажа, и ты - наверстывай. Мелкие иррациональности, словно бесы, тут же лезут в пустоты холста. У Шинкарева в цикл внедрились две схожие работы с одинаковыми названиями - "Сербия". Картины, так поименованные, упрямо твердят: художник - наш, местный, с давними негласными долгами чаадаевского толка, подмешивающий общую вину в вино из собственной коллекции.

Он давно наблюдает "Мрачные картины", как назвал цикл своих работ, и пишет ближний край света. Речка Смоленка, улица Боровая, станция Обухово - ландшафты, постоянные в неопределенности, безцветье, безвременности. Лекарством от ипохондрии становились циклы "Всемирная литература" и "Всемирный кинематограф", теперь закончена "Всемирная живопись Нового времени". Одноформатные, по заведенным правилам, холсты с фаворитами - любовно перекроенными живописными шедеврами: Веласкес, Гойя, Фрагонар, малые голландцы. В сравнении с "Зимой" - ярко, бодро, жизне- и цветолюбиво. В сравнении с оригиналом-репродукцией - несравнимо: лаконично, сурово, с аналитическим напряжением во всех композиционных узлах. "Красота" поедет на выставку в Лондон, а мы будем смаковать сухой паек - светлую или хмурую живопись, будто перебирающую оттенки сырой холстины, медленно сохнущей на балтийском ветру.

Когда мы пришли посмотреть эти работы, все декорации подобрались идеально. Волглый весенний мрак; сдавленные дворы дома, где когда-то квартировал Хлебников; дразнящий припах свежих очисток; чердачная мастерская, в которой заоконный вид освежает новый цинк на крышах. Только было необычно тихо: "работать больше всего мешает музыка, жильцы выставляют динамики на подоконники". Что ж, "Ромео и Джульетта" переведена Пастернаком в эвакуации под звуки патефона с коммунальной кухни, на качество пьесы это не повлияло. Шинкарев налил всем пустого чаю и что-то заметил про нынешние времена, дескать, вот и апокалипсис, согласно индуистской теософии, - все сходится. Потому и цвет немаркий в пейзажах, поскольку яркое сегодня синоним искусственного. Действительно, гамма "Зимы" не содержит синтетических красителей и консервантов, вся писана родными нечерноземными пигментами, ленинградской умброй и подольской черной. Контраст почти отсутствует, "малорезкие работы" - приговаривала Марина Гуляева, фотографируя бледнеющие холсты.